lamm loxley

25 (01.05.1955) // хогвартс, слизерин (прервала обучение в 1970 году) // верификатор нелегальных сделок, биржа лютного переулка // за пиво и двор, ауф (оборотень)

мать говорила много про кровь — мать в целом говорила много хуйни, — и ламм кажется, что вся ее жизнь строится исключительно на чужом мнении. не делай, не слушай, но слушайся: для того, чтобы впитать в себя чужое мировоззрение, нужно всего лишь пару лет строгого воспитания; пару кривых оплеух достаточно, чтобы выстроить личность на основе семейных традиций и философии; одной распределительной шляпы достаточно, чтобы сомнения через сальто оформились в радикальность личных поступков и поведения.

зеленый на ламм достаточно мерзок, и она с отвращением косится в сторону магглорожденных. цепляет взглядом полукровных и тех, кто готов на столе (подошвы с приветом от улицы пачкают деревянные балки и скатерти — и поделом) отстаивать права ущемленных и тех, кто покоится в очереди на ущемление.

— а твои родители?

речь ламм обрывают практически все и всегда, а на третьем году учебы оказывается, что в составную часть личности должно входить что-то большее, чем единое мнение своих родителей.

к четвертому году ламм затыкается, теряет присущую ей язвительность и сквернословие: реальность обрастает чужими насмешками и ощущением своего одиночества. под трещиной мировоззрения больше не крепкая хватка родителей, а холодное — очень холодное — недружелюбие окружающих, и радикальность взглядов внезапно имеет последствия.

на пятом году лоб обрастает шишками из-за закона подлости: грязные мерзкие зубы слюняво впиваются в руку, грязные мерзкие слухи облетают коридоры хогвартса, отскакивая от стен, как сотня крошечных мячиков — все рикошетом в нее. в сетчатке — белыми плямами — разочарованность матери, на затылке — грязное мерзкое ощущение того, что ламм всех подвела.

на шестом году история останавливается: от прошлого у нее только кривые-косые воспоминания и не подкожные синяки. в лютном до этого прошлого дела нет никому; никто никогда у ламм не спрашивает ни настоящего имени, ни фамилии: локсли цепляется обрывком мимолетно звучащего голоса (троюродный дед малознакомого трижды ворочается в гробу), ламм — однажды звучит в ее сторону от проходящего (кажется, из германии?). факты вымышленной биографии впиваются в кожу пиявками, пока каждый из переулка ее по два (и три, и четыре) раза наебывает.

нейтралитет покоится на периферии сознания, как спасательный круг; легкие ламм хрустят на вдохе и выдохе, пока гниль переулка утягивает конечности, а решения — бьются рыбами прямо у ног. в нейтралитете столько развилок, оттенков и наивных волшебников, что выход из своего обезличенного положения открывается сам собой: когда о доверии на черном рынке даже не заводится разговор, спрос на доверенное лицо взлетает в разы.

ламм остается лишь восемь лет упорно набивать свое имя историей и репутацией.